Гаврош — Розенбаум Александр

Когда усталость валит с ног, И спится на ходу, Когда молчит дверной звонок И чай не греет. И даже мой любимый пёс, поджав свой хвост, Добра не ждёт, Я, вспомнив правила игры, на улицу иду: Мой магазин всегда открыт, в нём есть портвейн, Вино давно ушедших лет, когда отец платил за свет Тридцатку в самый тёмный год.

Голуби воркуют, слышишь? Сделаем шаг На согретый тёплой крышей старый чердак, И мурашки по спине: мальчик маленький в окне Улыбнётся мне. Господи всемилостивый, это же я! Может быть приснилось мне, а может быть пьян. Сорок лет почти один, лампу тру как Аладдин, Может, это джинн?

Ну, как дела твои, малыш на третьем этаже? Ещё все целы зеркала и всё в порядке? Кинотеатры гонят план, во весь экран "Фанфан-Тюльпан". Пылится кожаный диван, ему лет сто уже, На нём когда-то ты сдавал туза к десятке. И, губы подпалив бычком, мечтал выиграть жизнь в очко И стать артистом, как Крючков.

Ну, посмотри на дядю, мальчик: дядя - артист. Ну, сбылась твоя мечта, но как же хочется вниз, Птицу-жар держу рукой, да поменялся б я с тобой На карман пустой. Чтобы снова выбежать в огромный наш двор, Перелезть с мальчишками через забор И стремглав умчаться в мир, где заиграны до дыр Две колоды стир.

Бельё просохшее висит, как флаги в ноябре, А город с крыши так красив - ума лишиться, Ты скоро про него споёшь, чумазый питерский Гаврош, Сжимая гриф, как финский нож. И будешь долго у небес признания просить, До той поры пока тебе не стукнет тридцать... Но заболтался я, пора мне покидать моё "вчера", Прощай, ни пуха, ни пера.

Когда усталость валит с ног, И спится на ходу, Когда молчит дверной звонок И чай не греет. И даже мой любимый пёс, поджав свой хвост, Добра не ждёт, Я, вспомнив правила игры, на улицу иду: Мой магазин всегда открыт, в нём есть портвейн, Вино давно ушедших лет, когда отец платил за свет Тридцатку в самый тёмный год.